В нашем районе проживают блокадники Нина Ивановна Веривская, Валентина Михайловна Гречко, Анатолий Романович Грибков, Александра Сергеевна Засорина, Эльза Фабиановна Ляшенко, Анатолий Михайлович Петров.
Эта история о Валентине Михайловне Гречко, которая во время блокады жила в окопах.
Брат погиб в начале войны
Родилась Валя в 1930 году, 24 мая, в Тверской области. До войны её папа служил в Ленинграде. В 1938 году он забрал семью к себе, в город Колпино Ленинградской области. К тому времени у Вали уже был младший братишка Витя. Папа Валентины Михаил Дмитриевич Сонников был строителем, мама Прасковья Егоровна — поваром.
Когда началась война, Вале было 11 лет, а Вите — семь. Папу забрали на фронт. Он служил в Гатчине командиром батальона аэродромного обслуживания. Они строили землянки для лётчиков и техников, склады.
В первое лето войны Витя погиб.
— Мы, дети, свободно ходили по городу, играли, жили обычной жизнью. Наши родители каждый день уходили рыть окопы. Иногда и мы, старшие дети, им помогали, — рассказывает Валентина Михайловна. — На первом этаже нашего дома жили военные, они заняли пустые квартиры тех, кто уехал из города. С военными мы дружили, они обучали нас по звукам определять, наши самолёты или немецкие, чтобы мы знали, бежать ли в окоп.
Однажды в конце августа 1941 года, когда немцы были под Ленинградом, родители ушли рыть окопы, а мы остались дома. В нашей квартире на втором этаже собралось человек восемь детей, мы играли.
К дому подъехала «катюша», выпустила снаряды и уехала. Мы так радовались, что она стреляет по фашистам. Но тут началась обратная стрельба. И в наш дом бросили снаряд, который разорвался прямо под зданием. Мы услышали гул и бросились на лестницу. Тут полетели осколки. Маленький осколок попал Вите в затылок и вышел у переносицы. Из госпиталя брата привезли мёртвого…
Военные посоветовали семье покинуть дом, объяснив, что фашисты продолжат его бомбить.
— Мы ушли жить прямо в поле. Солдаты нам сделали чертежи, и по ним мы выкопали окоп буквой «г», — вспоминает Валентина Михайловна.
Легендарный Невский «пятачок». на другом берегу реки в траншеях жили люди, в том числе и Прасковья Егоровна и Валя Сонниковы.
Так и жили в окопе буквально в одном километре от Ижорского завода. А за ним через Неву находился Невский «пятачок».
Невский «пятачок» — условное обозначение плацдарма на левом (восточном) берегу Невы напротив Невской Дубровки, захваченного и удерживаемого советскими войсками Ленинградского фронта (с 19.09.1941 по 29.04.1942 и с 26.09.1942 по 17.02.1943) в ходе битвы за Ленинград.
С этого плацдарма советские войска неоднократно пытались начать наступление на Синявино навстречу войскам, наносившим удар с востока, и тем самым прорвать блокаду Ленинграда. Несмотря на то, что все попытки расширить плацдарм и развить наступление закончились неудачно, Невский «пятачок» стал одним из символов мужества, героизма и самопожертвования советских воинов.
Начиная с июля 1941 года и до окончания создания Слуцко-Колпинского сектора Красногвардейского укрепрайона на его строительстве ежедневно после основного рабочего дня работало до 6000 колпинцев, из них 2500 сотрудников Ижорского завода, а также служащие городских учреждений, домохозяйки, старшеклассники.
За два месяца (июль-август) было вырыто два противотанковых рва, построено 214 дотов и дзотов, 214 блиндажей, 60 пулемётных гнёзд, 120 километров траншей, 15 тысяч погонных метров щелей для укрытия населения, 52 газо- и бомбоубежища. На передовой было подготовлено 40 бронированных командно-наблюдательных пунктов, 300 огневых точек, установлено 3000 бронированных щитов, врыто в землю 67 танковых башен, прорыто два противотанковых рва. Эти сооружения в значительной мере предрешили исход битвы за Ленинград на колпинских рубежах.
Жизнь в окопе на передовой
Ижорский завод, на котором изготавливали бронеавтомобили, броню для танков, боеприпасы, немцы часто бомбили. Поэтому людей переводили подальше от завода в поля, в окопы.
С наступлением зимы начался голод. Запасы израсходовали, а склад с продовольствием сожгли диверсанты.
Передать жизнь в обыкновенной траншее невозможно. Солдаты помогли хорошо обустроить окоп — подстелили доски, солому, но когда холодно, голодно и передовая рядом — жить просто невыносимо.
Поля были не убраны, это спасало. Люди искали подо льдом картошку, листья капусты, свёклы. Но помыть было нечем, река на другой стороне, воду экономили.
— Мы листик за щёку положим и держим, сразу не едим, — рассказывает Валентина Михайловна. — Мама мне говорила: «Понеси солдатику». А он стоит, шатается, тоже голодный. Я ему листик дам, он тоже за щёку положит и держит. Легче было умереть, чем перенести этот голод.
Людям, жившим в окопах, выдавали 125 граммов хлеба вперемешку с опилками, корой. А иногда не было и этого хлеба.
— Мы сдружились с вновь прибывшими военными. Сначала они хотели, чтобы мы освободили окоп. Но куда нам деваться? И они выкопали землянку. Мы к ним часто ходили в гости. Днём они находились в землянке, а ночью их не было. Потом выяснилось, что это разведчики. Многие не возвращались… Оказалось, среди военных был предатель. Кто-то доложил немцам о нашем месте нахождения. В лес, который рос рядом с нами, выбросили немецкий десант. И мы оказались у фашистов на виду. Из окопа — не высунуться. Многие солдаты тогда погибли. Помню одного разведчика, он на балалайке играл — украинец Лобаев. Его прямо на наших глазах убило, — со слезами вспоминает Валентина Михайловна. — Вроде перебежками двигался, старался не высовываться, но его увидели и прямо в него бросили снаряд.
Немцы поднимали аэростат, к которому была подвешена люлька, и в бинокль наблюдали за обитателями окопов. Только человек пробежит — туда снаряд.
Очень многие умирали от голода. Дзоты, которые оставляли военные, забивали трупами людей. Они, как дрова, штабелями там лежали.
— Моя двоюродная бабушка умерла от голода. Её не выносили, в одеяло завернули и оставили лежать. Нам карточку принесли. Всех переписывают, спрашивают, где бабушка, а её внук Лёня, мой троюродный брат, говорит, вон она лежит в одеяле. Так её паёк получили. Потом, конечно, в дзот её отнесли. Брат плакал: «Бабушка, прости, я вернусь, тебя перезахороню».
Они с сестрой Шурой были сиротами. Мама у них умерла. Отца и старшего брата сразу на фронт забрали. Другого брата, который на фанерном заводе работал, эвакуировали на Урал. Лёня как старший остался со старенькой бабушкой и маленькой сестрой.
…Жизнь в окопах практически на передовой напоминала ад. Ни еды, ни воды, да ещё под постоянным прицелом.
— Над нами всё время летала шрапнель. Я иногда просила, пусть меня убьёт, чтобы мне есть не хотелось. Но меня ни один осколок не тронул. «Мама, я хочу к Вите, — говорила я. — Ему там хорошо, кушать не хочется, а я так хочу кушать».
Однажды пришёл солдат и попросил соломы для лошади. Мы ему дали. А он нам за это принёс голову падшей лошади. Мама отрежет кусочек и варит, а там накипь собирается. Запах идёт. Я подхожу, пальцем шум снимаю и лижу. Долизалась так, что плохо стало. Врачи спасли. А в другой раз кто-то принёс нам горчичный жмых и масло. По совету мама размочила жмых и подлила масла. Я съела и отравилась. Хорошо, врачи рядом были, они промыли мне желудок. Оказалось, масло было трансформаторное…
Чтобы согреться, жгли трупы. А чтобы защититься от пуль, строили из них баррикады… В таком аду колпинцы жили до февраля 1942 года.
Долгая дорога в тыл
В начале марта жителей стали отправлять по «Дороге жизни» в тыл. Санитарная команда сначала собирала умерших. Потом живых, но обессиленных людей, везли к мысу Осиновец, чтобы оттуда переправить через Ладожское озеро.
— Машину ждали долго, у меня валенки примёрзли ко льду, — вспоминает блокадница. — Ночью нас, наконец-то, забрали. По дороге грузовики, ехавшие впереди и сзади нас, подорвали, они утонули. Это было просто ужасно! Взрывы, крики, вода, холод. Переправлялись как в страшном сне. Мы смогли проскочить и переправиться на другую сторону.
Людей сначала отправляли в баню, давали горячую пищу. А потом отвозили на вокзал, грузили в вагоны. Солдаты, когда загружали хрупкую Валю, сказали: «Она заледенела, посадите её к печке». Девочку поместили рядом с буржуйкой, с неё стекло почти ведро воды — оттаяла как снегурочка.
Товарные вагоны были набиты людьми. Вагоны были чистые, тёплые. Всем выдавали горячие пайки.
— Мама запрещала мне много есть, только по глоточку, — говорит Валентина Михайловна. — «Я есть хочу!» — плачу я. А она: «Хочешь умереть?». На наших глазах женщина съела паёк и умерла. Кишечник-то тоненький, дотронешься — и лопается. Много умерших людей с вагона снимали. Спасибо маме. Она одного ребёнка потеряла и боялась меня потерять. Спасла. А по дороге выглянешь в дверь, на станции мёртвые люди, как дрова, штабелями лежат…
— Однажды, уже через много лет после войны, мы с мужем ходили за грибами, и я увидела сложенные дрова. Чуть сознание не потеряла, так перепугалась. Привиделись люди штабелями. Никому об этом случае не говорила. Вот только вам рассказала, — призналась Валентина Михайловна.
Месяцы ленинградцы ехали на юг, где не было немцев. Сначала путь держали на Сталинград, но мост размыло, повернули в другую сторону, там дорогу строили, опять повернули, снова рельсы чинили. Так и ехали куда глаза глядят.
— Кубань проезжали в мае. Тут тепло. В дверь смотрим — то на коровах ездят, то на доме трава растёт — как в сказке, — вспоминает Валентина Михайловна.
И снова фашисты
Привезли блокадников в Ипатовский район Ставропольского края. Их осталось всего четыре семьи.
Ставропольцы жили в мазанках, почти у всех были богатые сады. Но никто не хотел принимать ленинградцев. По-всякому приходилось выживать. Наконец их приютила женщина. А через три месяца фашисты пришли и в Ставрополье.
— Мы сидели на печи. А в самой большой комнате жили немцы. Когда они получали посылку, некоторые солдаты нас подкармливали, давали конфеты. Но многие фашисты занимались грабежом, забирали у людей всё что можно.
Самое страшное было, когда по средам из всех волостей люди приходили на расстрел. Составлялся список, кто первый был — того расстреливали. Фашисты много людей убивали. Сначала пленных, потом коммунистов, а затем и ленинградцев (всех выдавали предатели). Немцы злые были, что Ленинград не взяли. А тут вот они, ленинградцы, в руках.
— Когда ехали на поезде, Лёня с Шурой были в другом вагоне. Там Лёня познакомился с красивой девушкой. Она училась в Ленинграде в институте иностранных языков, хорошо знала немецкий, — вспоминает Валентина Михайловна. — Эту девушку немцы забрали к себе переводчицей. Когда приходили отмечаться ленинградцы, она листик с их фамилиями клала под низ. И так каждый раз перекладывала. Спасала нас. Немец нас встречал красивый, подтянутый, довольный. Так и видно, ждёт жертву. А мы молимся, плачем, обнимаемся, прощаемся. Девушка нас отмечает. А немец говорит: «Иди, иди». Мы идём, оглядываемся, откуда в нас будут стрелять.
Но однажды Лёня нашёл гильзу от патрона. Немцы, увидев у него гильзу, забрали брата. А узнав, что он из Ленинграда, стали бить плетьми и запороли до смерти. После этого случая девушка-переводчица куда-то исчезла. Мы перестали ходить отмечаться, боялись, что будем теперь первые в списке. Стали прятаться. Я с тех пор среду не люблю и при слове «катюша» вздрагиваю.
А когда наши войска начали наступать, немцы особенно зверствовали, расстреливали всех подряд. Один хороший человек предупредил Прасковью Егоровну, чтобы прятались. Она затолкала дочку в щель между домом и сараем и закидала навозом. А сама залезла в выгребную яму и навоз на себя накидала. Так сидели. Вдруг тихо-тихо стало, а потом шум… Прасковья не выдержала, вылезла. А это красноармейцы на мотоцикле ехали. Она, увидев их, упала, потеряв сознание. Они к ней: «Бабушка, бабушка!» А какая она бабушка, ей 30 лет всего было.
Конец войне
— В Ставрополье мы с мамой за затирку работали в колхозе. Фронт надо было кормить. Мама полет, я рядом с ней.
— Что такое затирка?
— Берут муку, сеют, водичкой брызгают и затирают руками. Делают шарики и кидают в кипящую воду, — поясняет Валентина Михайловна.
Хлеб убирали жнейкой-лобогрейкой, она скашивала и переворачивала колосья. Там, где колесо, находится привод жатки — ступица. И в ней набивалось с горсть зерна. Это зерно можно было брать на затирку. Также на затирку сметали пыль после уборки зерна или с механизмов. Если из снопа или колоска возьмёшь, десять лет тюрьмы давали.
Потом Прасковья Егоровна стала работать в колхозной столовой поваром, а Валя — в поле. В обед она бегала к маме. Та отдавала ей свою порцию.
Чтобы попасть в столовую, надо было перейти с одного поля на другое. Обычно Валя шла по кругу, обходя поле. А однажды, это было летом 1944-го, решила идти прямо через поле, так ближе. А ходили-то босиком. Девочка колючими сорняками, они назывались «барашки», до крови порезала ноги. И когда идти уже стало невыносимо, она села выковыривать «барашек» из ног. Тут проехала подвода с бочкой. Валя так обрадовалась: «Дядечка меня заберёт, скажет, садись». Но он проехал и не взял её. Она могла сесть на дышло, но постеснялась. Только сказала: «Если бы мой папа ехал, он бы взял!»
— Я так плакала от обиды, — говорит Валентина Михайловна. — Поднялась, глянула на небо. А оно голубое, ни одного облачка, такое красивое. Вдруг стало светло, и внизу полоска со словами: «Конец войне».
Я и крещусь, и молюсь, думаю, наверно, Боженька радует меня. И пошла домой. Потом мама пришла. Обмыла мне ноги, полечила. Я всем говорю, что видела слова «Конец войне». Мне верили и не верили. Я потом и детям, и внукам об этом рассказывала, что видела надпись своими глазами, а мне всё казалось, что мне не верят.
Как-то в 2015 году сын смотрел телевизор. Показывали Крымский район. И вот женщина из Крымска говорила о своём военном детстве. Ещё до наступления наших войск полицаи сильно зверствовали. Людей согнали собирать капусту в поле, немцам отгружали. А ночью мать этой девочки пошла собирать маленькие листики, которые остались на стволах кочанов. Утром она сварила из этих листьев похлёбку. Мимо проходил полицай и услышал запах. Зашёл в дом, а там горшок на печке. «А, жируете, коммуняки!». И выбросил горшок в окно. Горшок разбился. Дети, голодные, с земли варёные листочки собирали и ели. Такая обида девочку вязла. «И когда этих проклятых фашистов разобьют?» — сказала она. Подняла голову, а на чистом голубом небе надпись: «Конец войне».
Я когда эту передачу посмотрела, мне легче стало, что не одна я это видела, что я не врала.
Очень хочу попросить Бога, чтобы война никогда не повторилась. Это ужасное уничтожение людей. Это каторга, а не жизнь, — говорит Валентина Михайловна.
«А поехали в Ильскую!»
После войны Валя с мамой работали в военизированных совхозах в Ставрополье, Кабардино-Балкарии. Так и перебивались с затирки на воду. Выручало то, что мама и дочь умели вязать. Продавали вязаные носки, варежки и другие вещи. А ещё Прасковья Егоровна из обычных белых ниток крючком вязала красивые салфетки. Меняла их на еду. Так и выживали.
Глава семейства Михаил Сонников Победу встретил в Кёнигсберге. После пришлось восстанавливать этот город. А потом он разыскал свою семью. Нашёл их в Кабардино-Балкарии. И привёз в станицу Чамлыкскую Лабинского района. Сначала они работали там, потом переехали в Крыловскую. А вскоре стали жить в станице Пашковской Павловского района. Отец вырыл землянку. Не жаловались, у многих и землянок не было. Мама работала в бригаде поваром, папа строителем, а Валя в поле.
В крыловском совхозе Валентина работала на току. Когда возили зерно, молодые девчонки сопровождали «студебеккеры». И вот как-то переехали через проходную, а в грузовик залезли воры. Разрезали тент и набрали мешки с зерном, а девчушкам угрожали палками.
Как-то Валя познакомилась с мамой одного водителя. Та, увидев хрупкую красивую девочку, предложила ей учёбу в ремесленном училище. Так Валя оказалась в Краснодаре.
А тут фронтовой друг папы водитель Николай Колесников предложил: «Миша, я ездил в Новороссийск. Там есть станица Ильская. Нефтяных вышек больше, чем леса. А яблок столько, сколько ты в жизни не видел! Поехали туда, там и работа будет, и нефтяники там хорошо получают». И сагитировал. Так в 1947 году они приехали в Ильский.
— Сначала жили в брошенных домах. Потом папе дали квартиру в «Электротоке», в доме, где была почта. Через несколько лет начали строиться.
Так получилось, что Сонниковым пришлось продать свою корову, и Валя ходила за молоком к соседям Гречко. Дружила с их дочерьми. И вот оказалось, что у них есть брат, который служил на Дальнем Востоке восемь лет. Когда он приехал, все вместе ходили на танцы. У Сонниковых был патефон, пластинки (Михаил Дмитриевич кому-то помогал дом строить, и с ним расплатились патефоном), поэтому молодёжь часто у них собиралась. Валя любила петь, играла на гитаре. Была душой компании. Участвовала в самодеятельности в клубе. Как в такую не влюбиться?
Константин Гречко предложил Валентине руку и сердце, и она не раздумывая согласилась. У них родились два сына.
Крановщица Валя
Константин и Валентина решили, что надо учиться. Он поступил в Брюховецкий техникум, а она — в Краснодар на крановщика.
18 лет Валентина Гречко проработала во «Вторчермете» в Ильском. В 1976 году её пригласили крановщиком на базу «Кубаньгазпром».
— Я работала на больших кранах, и за всё время не было ни одной аварии, — вспоминает Валентина Михайловна. — Кран пятитонный, а я по 30 тонн поднимала!
А перед выходом на заслуженный отдых оказалось, что пенсия маленькая. И женщина пошла работать на хлопчатобумажный комбинат в Краснодар.
— Обидно так было — с детства работаю, а такая маленькая пенсия, — говорит труженица.
Рабочих рук не хватало, и Валентину Михайловну на комбинат взяли с радостью.
— В ХБК я честно сказала, что хочу приличную пенсию получать. «Тогда идите в трёпальный цех». Он считался самым грязным. Но что там грязного, хлопок-то чистый, — говорит она. — Какой комбинат был богатый!
В цехе стоял станок, в котором было четыре питателя, в каждом — по семь кип хлопка. Рядом — тачка. И надо было по технологии на тачку бросать пучки хлопка со спичечный коробок.
Валентина Михайловна обслуживала одна два питателя. Не каждый мог справиться с таким объёмом. Некоторые и втроём не могли, а она сама справлялась.
Год она проработал на ХБК «по-сумасшедшему». Пенсию приличную заработала. Многие за 30 лет столько не заработали. И хоть уговаривали её остаться, не захотела. Дома — семья, мама.
Но отдохнуть она не успела. Её снова позвали на базу. И она ещё девять лет проработала крановщиком. А потом решила: хватит, надо уступить место молодым.
* * *
К сожалению, муж Валентины Михайловны умер от тяжёлой болезни. Но старший сын Владимир живёт с ней, младший Павел в Краснодаре.
— Родители всему нас научили, — говорит Владимир. — Мы за это им благодарны. И очень ими гордимся.
А Валентина Михайловна гордится детьми, оба сына, и внук получили высшее образование, а внучка поступила в педагогический университет.
— Я довольна своей семьёй. Внуки звонят, приезжают. Всё хорошо. Единственное, о чём я ещё мечтаю, — о правнуках, — говорит она.
Зори
